RSS    Реклама на сайте

Реклама


Наши читатели



Новости Новокузнецка

Архив новостей
ААА

Новость от 17 Декабря 2009

Битва за Москву. Взгляд с другой стороны

29 ноября 1941 года Гитлер заявил: «Война на Востоке в основном завершена», и уже 2 декабря во вторую танковую дивизию Вермахта завезли парадные мундиры для парада на Красной площади в Москве (вместо тёплого обмундирования).


Но в тот же день – 29 ноября 1941-го (буквально за неделю до начала нашего контрнаступления) – первый рейхсминистр Третьего рейха Фриц Тодт представил фюреру очень мрачный доклад, в котором без обиняков указал: «в военном и военно-экономическом отношении война уже проиграна, необходимо политическое урегулирование» (И. Шумейко, «Вторая мировая. Перезагрузка», М.2007, с.118). Вскоре Тодт погиб в странной авиационной катастрофе.


Может быть, главный «хозяйственник» Третьего рейха неведомыми путями узнал о планах советского контрнаступления, которое явилось громом среди ясного неба для гитлеровских генералов? Может быть, он испугался, что вместо организации строительства рейхсавтобанов в фатерланде ему скоро придётся своими руками строить БАМ?


Конечно, нет. Дело в том, что прагматичные немецкие экономисты ещё до нападения на СССР подсчитали, что войну можно продолжать только в том случае, если весь Вермахт на третьем году войны (считая от сентября 1939-го) будет питаться за счёт России.


Для содержания 18 миллионов мобилизованных рейхом мужчин не хватало не только собственно германских продовольственных ресурсов, но и тех ресурсов, которые взимались в виде налогов со стран-участниц созданной Гитлером европейской империи, в том числе и ежегодных гигантских и прилежных поставок Францией по репарациям: 750 000 тонн пшеницы, 140 000 тонн мяса, 650 млн. литров молока и 220 млн. литров вина.


Прагматичные немецкие экономисты точно рассчитали, что только с привлечением русских хлебных ресурсов и с ликвидацией «лишнего» населения городов России, Украины и Белоруссии продовольственная проблема и для Вермахта, и для рейха будет решена. Предусмотрено было всё – вплоть до сохранения колхозов.


В этом плане немецким экономистам 40-х была понятна большая экономическая эффективность коллективных хозяйств в сравнении с фермерскими в традиционно общинной северной стране. Это, кстати, выгодно отличает их от отечественных экономистов 90-х, бездарно разрушивших колхозно-совхозную систему в России, что привело к чудовищной и противоестественной нашей сегодняшней зависимости от импорта продовольствия.


Всё было вычислено правильно кроме одного – того, что в корне отличает историческую традицию и психологию русского человека от «цивилизованного» европейца. Немцы подсчитывали будущие поставки из России по аналогии с теми, что уже имели от «развитых», «цивилизованных» народов Европы, в которых ни одно предприятие и ни одна ферма даже на день не прекратили своей работы после смены режима.


Потомственный русский дворянин, израненный капитан Красной Армии Арсений Тарковский в то, самое тяжкое время войны, написал:


Вы нашей земли не считаете раем,
А краем пшеничным, чужим караваем,

Штыком вы отрезали лучшую треть.

Мы намертво знаем, за что умираем,

А вам – за ворованный хлеб умереть!

Конец осени 1941-го стал, несомненно, моментом истины для Тодта – главного человека в Третьем рейхе, отвечавшего за экономическую отдачу завоёванных земель. К военным пока больших претензий нет. Ими уже захвачены вся Украина, Белоруссия и половина российского Черноземья. А перспектив хозяйственного освоения – никаких. Урожай – уничтожен, скот – угнан, заводы – эвакуированы, заводские корпуса – взорваны, инфраструктура – линии электропередач и водокачки – уничтожены, поезда с грузами для фронта идут под откос. Оказалось, что эти люди совсем не похожи поведением на французов, датчан и прочих чехов, готовых трудиться под любым флагом. Существовали, конечно, и у нас коллаборационисты, но их было ничтожно мало. В Калуге, например, по свидетельству Ильи Эренбурга, два русских афериста обещали наладить производство газированной воды (очень актуально для голодного населения оккупированного города), а в Киеве румынский сутенер Безескул начал выпускать газету.


Да и в гитлеровской армии настроение стало меняться. И не только из-за наступления русской зимы. Мы должны помнить и понимать, что война была народной не только для нас. С нашей стороны эта война была народной и освободительной, а со стороны Третьего рейха – захватнической, но тоже – народной, поскольку в уничтожении Советского Союза – России как государства усматривали свою миссию не только немцы. Интернациональный состав армии Гитлера – подтверждение этому. И успехам этой армии на восточном фронте аплодировала вся Европа.


Но те солдаты, что с лёгкостью покорили сначала Польшу, затем Францию и другие страны, видя руины и выжженную землю здесь, в России, невольно задавались вопросом: а что тут, собственно, захватывать, что делить? Нарастающее упорство Красной Армии, ставшее непреодолимым в каких-то 30 километрах от Москвы («Последней точкой отступления является Крюково. Дальше отступать некуда» – из приказа Рокоссовского), враждебность и саботаж населения, рост партизанского движения на оккупированных территориях нарастали, невзирая на жесточайшие меры. (В Белоруссии за одну диверсию на железной дороге оккупанты положили на рельсы 400 жителей ближайшего села: всех – и старых, и малых, и пустили паровоз).


Одним из первых верный диагноз гитлеровским полчищам поставил уже в конце октября 1941-го (в самый разгар операции «Тайфун»!) наш выдающийся полководец Константин Константинович Рокоссовский, командовавший на подступах к столице 16-й армией:


«Я воевал с отцами, теперь воюю с сыновьями. Может быть, я не объективен. Люди всегда склонны переоценивать своих сверстников и брюзжать по поводу молодёжи. Но отцы были лучшими солдатами… Я думаю, что Гитлер испортил свою армию… Эта армия может одержать много побед. Но она никогда не выиграет войну. Войны выигрывают только настоящие армии, а это не армия. Она очень похожа на настоящую армию. Неопытный глаз может спутать… Множество её солдат прекрасно стреляют, они храбры. Командиры её замечательно знают тактику и топографию и многие из них тоже храбры. Тем не менее – это не армия. Это суррогат армии. В ней отсутствует идея войны. В ней есть страстное желание наживы. Это, я бы сказал, коммерческая армия, а не военная. Они проиграют войну нам. Вопрос во времени. Только».


Это было сказано московскому журналисту всего через несколько дней после того, как командарму пришлось лично, чтобы поднять в атаку людей, подползти к переднему краю, подняться во весь свой немалый рост и на глазах залёгшей под вражескими пулями пехоты достать из кармана портсигар и закурить папиросу. И люди увидели своего полководца и встали. Тут уже не было более или менее храбрых. Поднялись все. И все пошли в атаку и добыли победу.


Когда же в три часа утра 5 декабря 1941 года при 30-градусном морозе и метровой толщине снега на изнурённых неудачными атаками и свирепым морозом гитлеровцев обрушилось скрытно подготовленное и внезапно осуществлённое контрнаступление – на нескольких направлениях одновременно, на фронте от Калинина на севере до Ельца на юге, – они дрогнули и побежали.


Германские генералы в тот момент ещё не принимали всерьёз военного дарования 45-летнего русского самородка Жукова, план которого был безукоризнен: он скрытно осуществил переброску резервов с Дальнего Востока и из Сибири. Но не позволил их вводить раньше времени. Жуков точно уловил момент общей истощённости армии агрессора и не дал ей возможности закрепиться на достигнутых рубежах.


Эффект внезапности был полным! За три зимних месяца оккупанты были отброшены на 100 – 300 км от рубежей, достигнутых ими к концу ноября.


7 декабря начальник штаба сухопутных войск Вермахта генерал Гальдер записал: «Ужасный день. В ошеломляюще короткие сроки русские поставили на ноги свои разгромленные дивизии. В противоположность этому сила немецких дивизий уменьшилась более чем на половину; боеспособность танковых войск стала и того меньше». А ведь всего пятью днями раньше, 2 декабря, тот же Гальдер писал совершенно противоположное: «Россия достигла предела своих возможностей. Подкреплений у них более нет».


Только недостаток боеприпасов и техники Красной Армии (ведь это были критические месяцы для нашей оборонной промышленности, уже перемещённой в Сибирь и на Урал, но ещё не набравшей нужных темпов производства) и драконовские меры, предпринятые Гитлером, издавшим приказ «Ни шагу назад» и безжалостно поснимавшим десятки генералов, остановили полный разгром группы армий «Центр». В своём гневе фюрер не пощадил даже таких прославленных и смелых полководцев, как Геппнер и Гудериан, когда они, подобно многим другим генералам, вынуждены были отводить свои войска с занятых рубежей самовольно.


После войны генерал-полковник Вермахта Йодль запишет: «Никогда я не восхищался Гитлером так, как зимой 1941 – 1942 годов, когда он ОДИН восстановил пошатнувшийся Восточный фронт, когда его воля и решимость передались всем, включая солдат, сражавшихся на передовых позициях. Всякое иное изображение действий Гитлера в этот период противоречит исторической правде».


Фельдмаршал Кейтель (тот самый, что в ночь на 9 мая 1945-го подписывал акт о безоговорочной капитуляции) существенно дополняет Йодля: «…Катастрофы удалось избежать только благодаря силе воли, настойчивости и беспощадной твёрдости Гитлера. Если бы план поэтапного отступления, в том виде, в каком его желала осуществить в своем узколобом эгоизме группа армий «Центр», не был перечёркнут неумолимым, бескомпромиссным противодействием и железной энергией фюрера, германскую армию в 1941-м неизбежно постигла бы судьба наполеоновской армии 1812 г. Всё тяжёлое оружие, все танки и все моторизованные средства остались бы на поле боя. Сознавая возникшую таким образом беззащитность, войска лишились бы также и ручного оружия и, имея за своей спиной безжалостного преследователя, побежали бы».


Без ложной скромности скажем, что под Москвой прославили себя наши земляки-сибиряки и дальневосточники. Общее чувство от появления в решительный час битвы за Москву на фронте наших земляков точно выразил Константин Рокоссовский: «Прибытие сибирской стрелковой дивизии привело нас в счастливое состояние».


В лютую зимнюю стужу в деревне Петрищево немцы казнили 18-летнюю Зою Космодемьянскую. Её последние слова на эшафоте: «Вы не сможете повесить все 190 миллионов жителей нашей страны». Так думала вся Россия.


Московская битва стала первым крупным поражением Вермахта за все время с 1 сентября 1939 года. Миф о непобедимости гитлеровской армии был развеян. Она вернула советскому народу веру в мощь Красной Армии.


PS. Мы принадлежим к тем немногим народам, которые имеют право сказать: мы никогда не будем рабами. Само наше существование как самодостаточной цивилизации в суровых северных широтах есть вызов и постоянный раздражитель цивилизации сугубо европейской. Да, в нашем суровом климате не много комфорта. Но у нас, как и у наших предков, есть святые заветы, и они в нашей крови – лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Велика честь быть наследниками таких побед, как победа в битве за Москву. Но не меньше – груз ответственности за то, чтобы быть их достойными.


Юрий Алябьев

Beta! Нашли ошибку в тексте? Выделите ее и нажмите enter